Великий русский поэт
selbstdenken
Yuriy Shevchuk
Тель-Авив, театр "Гешер", 2017 год

Одна из любимых картин
selbstdenken

Марк Шагал. (справа налево) "Творение"/"Мир"/"Видение Исайи" – "Наш учитель Моисей, царь Давид и изгнание"/"Исход из Египта" – "Вход в Иерусалим", или "Возвращение на Сион", 1965



Гобелен-триптих находится в здании израильского парламента, Кнессете (вход свободен в определённые дни и часы). В 2006 г. полотна прошли тщательную реставрацию.



"Теории, которые я мог бы выдумать, чтобы объяснить себя, или те, что развивают в связи с моим творчеством другие – все они являются глупостями". (М. Шагал)



Помню, как особенно поразило и тронуло меня изображение змея на полупустом фрагменте справа – символизирующем предопределённый, но ещё не наступивший, мир грядущий: сомнения, богоборчество и грех являются неотъемлемой частью поглощаемой – но никогда не уничтожаемой – его радостью трагедии.

P. S.


unter dayne vayse shtern                                  Under Your white stars
shtrek tsu mir dayn vayse hant.                        Stretch to me Your white hand.
mayne verter zenen trern                                  My words are tears,
viln ruen in dayn hant.                                      That want to rest in Your hand.

ze, es tunklt zeyer finkl                                    See, their spark dims
in mayn kelerdikn blik.                                     Through my penetrating cellar eyes.
un ikh hob gornit keyn vinkl                              And I don’t have a corner from which
zey tsu shenken dir tsurik.                               To return them to You.

un ikh vil dokh, got getrayer,                             And yet I still want, dear God,
dir fartroyen mayn farmeg.                                To confide in You all that I possess,
vayl es mont in mir a fayer                                For in me rages a fire
un in fayer—mayne teg.                                   And in the fire—my days.

nor in kelern un lecher                                      But in cellars and in holes
veynt di merderishe ru.                                     The murderous quiet weeps.
loyf ikh hekher, iber dekher                               I run higher, over rooftops
un ikh zukh: vu bistu, vu?                                And I search: Where are You, where?

nemen yogn mikh meshune                              Something strange pursues me
trep un hoyfn mit gevoy.                                    Across stairs and yards with lament.
heng ikh—a geplatste strune                             I hang—a ruptured string,
un ikh zing tsu dir azoy:                                    And I sing to You:

unter dayne vayse shtern                                  Under Your white stars
shtrek tsu mir dayn vayse hant.                        Stretch to me Your white hand.
mayne verter zenen trern                                  My words are tears,
viln ruen in dayn hant.                                      That want to rest in Your hand.

Я - хомячок
selbstdenken
Оригинал взят у stalic в Я - хомячок
Что проку Лахову ругать? Что толку от проклятий в адрес депутатов?
На себя давайте посмотрим. Например, я сейчас посмотрю на себя и расскажу вам, каков я, а вы – посмотрите на себя, и расскажите хотя бы сами себе, хотя бы не вслух, какие вы.

В самом начале девяностых Боженька послал мне роскошную по тем временам видеокамеру. Редкость ужасная – на машину можно было поменять.
И вот, знакомый парень-баптист, Миша Ермолов, говорит мне:
- Сталик, мы тут посещаем один детский дом, в Кизил-Кия, в Киргизии, помогаем. Братья наши из Германии, из Америки тоже помогают, посылки посылают. Хотелось бы снять на видеокассету детишек в детском доме и отправить им – пусть посмотрят, как да что.
Конечно, я согласился. Но я не мог поехать с пустыми руками, пошел искать 117 плиток шоколада – столько детишек содержалось в том детском доме. А тогда же не было ничего, за деньги купить нельзя было. Я через завсклад, товаровед, через буфет ресторана купил этот дефисит, сел в машину и поехал вслед за друзьями-баптистами.
Приехали. За час путешествия по солнечному Киргизстану шоколад в багажнике жигулей растаял. Раздавали как есть.
Старшие дети ели по половине, а потом кричали:
- Малыши! Кому?
Знаете, как малыши ели этот шоколад? Они его языками слизывали с протянутой сверху упаковочной фольги. Эту толпу детских головок, эти высунутые язычки, тянущуюся вверх, к фольге со стекающим шоколадом я никогда не забуду.
А один мальчик лет четырех сидел на скамейке и смотрел на упаковку, не ел. Я подошел к нему и спросил:
- Чего же ты не ешь? – и помог ему открыть плитку.
А он расплакался! Он плакал из-за того, что я сломал ему подарок. Он не знал, что внутри этой красивой картинки шоколад и его можно есть, он думал, что это просто картинка с девочкой в платочке, на которую нужно смотреть.
Я успокаивал его, гладил по головке, уговаривал не плакать. Знаете, что он мне сказал?
- Поцелуй меня!

Пятница была. Я подошел к директору детского дома и попросил:
- Можно, я возьму к нам этого мальчика на выходные?
- Вам ребеночек нужен?
- Нет, у нас есть двое детей. Я просто возьму его на выходные, в понедельник привезу.
- Хорошо, только у него сестра старшая есть, вон та девочка, он один не поедет.
- Давайте и сестру возьму!
Через пять минут заплакала другая девочка, подружка сестры мальчика – они уедут на выходные, а она останется.

Домой я приехал с оравой детишек. Кормили, купали, выводили вшей, обрабатывали раны на голове у мальчика. Когда я укладывал его спать, он спросил:
- А здесь «темные» делают?
- Какие темные?
- В детском доме делают темные. Ночью накрывают голову одеялом и бьют. Не выключай свет!
На утро я повез их в город, в центр. Парк, мороженное, ЦУМ. Купил им одежду, какие-то подарки, игрушки.

Я стал регулярно ездить в этот детский дом вместе с моими друзьями-баптистами. Там дети ходили в каком-то жутком рванье, летом в одних трусах, зачастую дырявых, чтобы не снашивалась та одежда, что есть. Малыши и вовсе без трусов.
Мы из дома собрали всю одежду, что осталась от наших подросших детей, собирали у всех знакомых, друзей, родственников. Я целыми машинами возил туда сумки с одеждой. Баптистам из Германии присылали одежду, они ее тоже везли, а своей лишней у них не было, потому что у них самих были огромные семьи – вся одежда донашивалась до конца.
Однажды Миша Ермолов поехал в Германию, показал там видео, и двое ребят-немцев загрузили фиат-полуторку одеждой и обувью, сели и поехали вместе с Мишей в Киргизию отвозить эту гуманитарную помощь. Рассказывать об их дороге, о вымогательствах, как в Казахстане менты держали их сутками на постах, требуя одежды для своих детей, как им предлагали «помочь распределить помощь» уже в Бишкеке – отдельная печальная повесть. Скажу только, что назад немцы полетели на самолете, оставив Мише дарственную на машину – не мила она им стала, не нужна, жизнь дороже.
И вот вся эта одежда раз за разом исчезала. Мы привозим, тут же одеваем детей «это твое!», а на следующий раз они опять в тех же рваных трусах.
- А у нас стирать забрали.
Ну, все правильно. Там человек двадцать женщин-киргизок и узбечек работало, у них по пятеро детей, и беспросветная нищета. Вот и унесли своим детям. Как их осудить, несмотря на всю жуть греха воровства у сирот? Ладно. Привезем еще!
На следующий раз опять то же самое. Ну правильно, та одежда, поди, сносилась у детишек работниц, вот они и взяли еще.
В общем, стало понятно, что и продукты туда возить бессмысленно – все эти полутуши говяжьи, мешки картошки, риса, все находило применение в киргизских семьях. Я потом приезжал и готовил там сам, немедленно раздавая еду детям.
Ладно, это все долго рассказывать и я вовсе не хочу вызвать у вас ненависть и злобу в адрес тех нищих женщин, работавших в детском доме. Неизвестно, как вы бы поступили на их месте, как бы поступил я. Слаб человек и своя рубашка ближе к телу, а слезы собственных голодных детей… не дай Бог, в общем.
Две девочки, девушки уже, достигли возраста, когда им пора было уходить из детского дома.
- Дядя Сталик, помогите нам! Мы не хотим в общежите.
Устроил у одной старушки-баптистки в Фергане, на условиях, что я буду материально обеспечивать их, а старушке не хотелось жить одной. Так рада была старушка первые дни! Мы им и одежду, и продукты, и в техникум какой-то повели поступать.
Знаете, чем все закончилось? Они немедленно стали вести себя точно так, как вели себя их непутевые матери. Одна улеглась под бабкиного внука и забеременела. Другая сбежала в Ош, в тот гадюшник и притон, где продолжала жить ее родная мать. Ездили, искали ее, она была пьяная, обкуренная, затраханная.
Привезли обратно, бабка отказалась от них, узнав, что у беглянки гонорея.
Одна женщина дала им пустующую квартиру. Соседи каким-то образом узнали мой телефон:
- Забери своих блядей отсюда!
Поехал, посмотрел. Да, шалман. Толпа охочих до секса ребят чуть не избила меня, узнав, что я их увожу.
Другая женщина, помоложе и построже взяла их к себе. Сбегавшая опять сбежала, а другая родила, как-то прижилась у той строгой женщины, но потом снова забеременела не пойми от кого и у попа была собака.

Господь все видит! Возишься с сиротами, а полной ответственности за них не берешь на себя? Ну на тебе таких, от которых не сможешь отказаться.
У моей жены умерла в Москве сестренка. Муж – алкоголик, устроил дома притон, двое детей на улице, соседи звонят, говорят, что те скоро станут совсем бепризорниками. Забрали в Фергану.
Знаете, чем все закончилось? Они прожили у нас почти три года. Но… мы не справились с этой ношей. Нам она оказалась не по силам.
Знаете, что такое воспитывать чужих детей? Знаете, что такое ответственность за пятерых? (у нас у самих за это время родилась младшая дочь, вместе с приемными стало пятеро)
Я стал медленно и очень осторожно ездить на машине. Я боялся попасть в аварию. Вот я попаду в аварию, а как потом жена с пятью детьми? Она не работала у меня, да и положиться не на кого.
Я стал очень осторожно вести бизнес. Как бы деньги не потерять! Не рисковал, не ввязывался. В результате дела до того пришли в упадок, что у меня не осталось денег, чтобы закупить товар. Не стало смысла ехать за товаром на моем грузовике. Я с Нексии снял все сиденья, кроме водительского, поставил багажник на верх и каждый день, в четыре утра, садился за руль и ехал в Ташкент. 320 км, из них 70 по заснеженному и заледенелому горному перевалу. К девяти доезжал до оптового базара, грузил полную Нексию барахла, и обратно в дорогу, объяснять гаишникам, что я везу и ругаться, чтобы не давать взятки. После обеда приезжал в магазин, продавал барахло, на другое утро снова в дорогу. А вся Фергана меня за миллионера считала. Я вечером машину ставил, шел мимо магазина, так пива хотел купить российского какого-то, потом считал: «Две бутылки пива – одна бутылка узбекской водки. Лучше водку куплю, мне бутылки хватит на пять раз, когда выпить захочу».
Знаете, что такое пятеро детей дома? Придешь домой, ляжешь на диван подремать перед ужином, а они пять раз дверями хлопают – по очереди выходят на улицу погулять. Потом пять раз звонят в дверь – пришли, нагулялись.
Хорошо, в школу ходили только четверо из них. Четыре портфеля, четыре пары осенней обуви, четыре зимней, четыре спортивной. Мне с большим трудом удавалось зарабатывать долларов пятьсот в месяц – очень плохо шли дела тогда, на рубеже девяностых и двухтысячных. В штопаных носках ходил. Но это черт с ними, с носками и прошлогодней обувью, другие, рядом, в материальном смысле жили гораздо хуже. Главное в другом.
Знаете, что такое свои дети и что такое дети чужие? Свои поступают точно так же, как поступил бы ты. У них твои жесты, у них твой голос, у них все твое. Чужие дети поступают так, как ты бы никогда не поступил.
С мальчиком у нас все было нормально, просто он почему-то не рос и очень скучал. Вот не растет и все! Они с моим сыном погодки были, всего на девять месяцев разница – мой растет, а этот нет. И все у него как-то не так, не растет и не умнеет. Хотя в школе учился на пятерки – моя мать, бывшая учительница, делала с ними уроки. Добрый, хороший мальчик, просто чужой и полюбить его я не мог, а он продолжал любить своего отца-алкоголика, скучал без него, ждал его пьяных звонков, пьяных слез по телефону «Сынок, я люблю тебя!» Обидно было, правду скажу.
А девочка видом была как сущий ангелочек. Мы посылали в Москву фотографии, их родственница по отцовской линии, очень небедная особа, звонила:
- Ах, Сталик! Ее фотография, где она с тортиком, со свечками, со дня рождения! Ведь этот ребенок никогда бы такого не увидел! Спасибо тебе! Давай их отца лишим родительских прав, я тогда перепишу его к бабке в деревню, а квартиру моей дочери – она замуж у нас выходит, на свадьбу приезжай – а тебе двадцать тысяч долларов, на воспитание детишек? Ведь он все равно эту квартиру пропьет!
И к этому моменту девочка стала исполнять такие номера, что никто поверить не мог. Воровство, рэкет, мошенничество – все, что в УК написано, все этот ребенок исполнил, пока ему и десяти лет не было.
- Зачем тебе все это, доченька? Мы тебе все сами купим! Зачем чужое?
И врет, гадит и врет постоянно.
К этому моменту их отец женился на одной женщине с ребенком. У той мужа убили, она одна осталась. У него трешка в Москве и у нее. Одну сдавали. Трое детей лишившихся одного из родителей, следовательно, пособие на троих детишек. В итоге, доходы этой неработающей семьи были выше, чем у меня. У меня на шее пятеро детей, жена, мать и другие старики-родственники. Они втроем.
А то, знаете, как меня друзья жалели?
- У него шестеро детей (у меня есть еще сын от первого брака), из них двое сирот! Давайте выпьем за Сталика! – вот не дай Бог вам такой тост услышать. Нет ничего хуже в жизни, чем когда тебя жалеют.
Жена тоже выбилась из сил:
- Сталик, у их отца уже все нормально в Москве, а я больше не могу с этой девочкой справляться. Я за эти три года измоталась вся. Давай отправим их обратно.
Отправили. Мальчик стал стремительно расти, только учился все хуже. Девочка тоже стала учиться хуже, рано родила от сожителя. Они уже взрослые оба, только их судьба сложилась бы иначе, если бы они остались у меня, это понятно. Я виноват перед ними за то, что мальчик работает теперь грузчиком, а не закончил институт, например.
Оставшись в Фергане только с родными детьми я стал ездить быстрее, работать смелее, все постепенно наладилось, жизнь вернулась в прежнюю колею вполне успешного по общественным меркам человека.

Десять лет прошло, с тех пор я рассказываю эту историю всем, кто хочет взять к себе сирот на воспитание. Отговариваю и предупреждаю о неизбежных трудностях.
Скажите мне, чем я лучше Лаховой или наших депутатов? Да ничем! Они, по крайней мере, не рядятся в личины добродетелей, честно заявили «мы подлецы, а вы нас выбрали, потому - тоже подлецы». Скажите, мы сами чем лучше этих всех? Тем, что у нас нашлись силы на осуждение? Или тем, что вы завтра же соберете старое барахло и поедете в детский дом? Ах, у вас и деньги теперь есть, деньгами поможете? Это, конечно, это сильный поступок! Так ведь и депутаты выделили этим детям денежки из нашего бюджета – старались, потели, лбы морщили, считали, сколько надо дать, чтобы всем работникам хватило украсть и детишкам чтобы осталось. Нет, я знаю точно, что в детских домах работают и святые люди. Но большинство из них – точно такие как мы с вами. Будет нужда у собственных детишек, так украдут у сирот и отнесут домой. Но святые есть, не спорю ни с кем. Может, их даже больше, чем воров, я не знаю и не о том речь.
Речь о другом, вы просто имейте в виду: вы приедете в детский дом, а там к вам подойдет тот самый мальчик и попросит «поцелуй меня». И с тех пор ответственность за этого ребенка с чужими генами будет лежать на вас. Справитесь вы с поступками чужого, чаще всего крайне негодного человека, которые будет совершать ребенок, которого вы станете воспитывать? Я не справился, я хуже Лаховой, хуже депутатов, хуже Путина.
И мне нестерпимо стыдно за все, в чем сейчас перед вами покаялся, и за всех нас стыдно, стыдно за то, что слово "детский дом" не исчезло из нашего лексикона несмотря на нефть, которая скоро кончится, и на успехи Газпрома. Жрем? Жрем! Катаемся по курортам? По четыре раза в год катаемся! Сколько машин в семье? Ставить некуда, с соседями бьемся за парковку! А плюнули в рожу той чиновнице, что берет взятки, торгуя сиротами? Написали на нее заявление, посадили ее? Это не наше дело, мы чистенькие! Мы помогаем детям и хотим взять ребеночка на воспитание, вот только кредит за лексус выплатим, мы хорошие, у нас все права – писать в бложик, клеить ярлыки, и еще мы талантливые – мы даже в стихах заклеймим подлецов!
Вот потому я и не пошел пикетировать ГосДуму, потому что уже лет десять, как не помогаю никаким детским домам, а то, что делаю теперь – о том трубить нельзя, Бог накажет.

Но… ребята, мужчины, женщины, братья, сестры. Вот это – наша страна. Это – наша медицина. Это – наши чиновники. Мы – медики, чиновники, депутаты, повара, кто угодно – все это мы. Этот президент – он тоже один из нас.
Стыдно должно быть не только за них, стыдно должно быть, прежде всего, за самих себя. За то, что сто тысяч наших сирот увезли люди, которые добрее и лучше нас, а миллионы останутся в детских домах и мы о них забудем немедленно после следующего медийного скандала. Хомячки, хуле.

Несколько фактов и выводов о гордой Палестине и грязных пейсатых оккупантах:
selbstdenken
Оригинал взят у count_olaf_crow в Несколько фактов и выводов о гордой Палестине и грязных пейсатых оккупантах:

Изначально, до образования государств, евреи селились, не захватывая территорий, как пишут в палестинских агитках, а покупая их, и арабы охотно продавали, радуясь тому, что могут сбагрить пустынные болота по хорошей цене. Арабскими историками не было задокументировано ни одного случая насильственного захвата.

Израиль был признан генеральной ассамблеей ООН в 1948-ом году, резолюцию активно поддержали страны Европы, США и СССР.

Все крупные арабо-израильские войны были начаты арабами. Исключение составляет Шестидневная Война, когда арабские армии семи государств стянулись вокруг границ Израиля, планируя дать тому войну на три фронта, но израильтяне напали первыми.

Во всех войнах Израиль выходил победителем, и под давлением дипломатов был вынужден отдавать, а иногда добровольно возвращать завоеванные территории, в том числе стратегически важные, такие как Суэцкий Канал и Синайский полуостров, через который сейчас египтяне по туннелям поставляют ХАМАСу оружие.

ХАМАС признано террористической организацией Евросоюзом, США, Канадой, Японией, также запрещён в Иордании. Великобритания и Австралия считают террористическим только военное крыло ХАМАСа.

В июле 2007 года ХАМАС совершает государственный переворот, взяв под контроль госучреждения, Палестинскую Национальную Администрацию и её силы безопасности, а затем и сектор в целом.

Палестинцы, как и большинство арабских государств, не признают холокост, т.е. задокументированный факт мировой истории в учебниках опускается. Эдвард Вади Саид, урожденный в Палестине ученый, назвал это отрицание «идиотским».

Свет, газ и воду Сектору Газа бесплатно предоставляет или предоставлял Израиль до разлома кордона с Египтом.

За тридцать лет из пустынной, гористой и болотной местности Израиль превратился в пост-индустриальное государство с развитой инфраструктурой и мощной армией, на уровне лучших в мире в Израиле развиты области сельского хозяйства, медицины, фармацевтики и высоких технологий. Университеты Израиля занимают высокие места в мировых рейтингах. Палестинская экономика – 404 page not found, в основном, это израильские дотации и подачки шейхов. Множество палестинцев работают в Израиле, не смотря на то, что вынуждены для этого вставать в четыре утра и отстаивать очереди на блокпостах.

Войны как таковой с Сектором Газа не ведется. Есть точечные действия против ее боевиков. В случае войны у Израиля заняло бы 5 минут времени для того, чтобы вернуть Сектор в Средневековье (без военных действий, просто отключив энергию), не говоря уже об атомном ресурсе и авиации ЦАХАЛ.

Не считая мирных жителей, погибших в войнах, в терактах против евреев на 2012 год погибли 3 351 мирный житель, значительная часть из которых дети, женщины. Число раненых не приводится (разумеется, на порядок больше). За эти теракты охотно брали на себя ответственность ХАМАС, ФАТХ (Танзим), НФОП, Хизбалла, Бригада мучеников Аль Аксы, Исламский Джихад, Force 17 и другие славные ребята.

Итак:

Судя по выкладке, всем понятно, что я из ZOG и люблю кушать почки арабских младенцев. Так и есть. Но, чтобы слегка сбалансировать, я скажу, о чем умалчивают израильтяне:

В 1948 ассамблея также обозначила территорию для арабского государства, а два города – Иерусалим и Вифлеем – должны были быть под управлением ООН. На деле же сейчас там нет ООН, а территории, по версии Израиля, принадлежат ему (население там смешанное, в разных кварталах живут как арабы, так и евреи). Вообще, весь план ассамблеи провалился, и Израиль включает БОЛЬШЕ ТЕРРИТОРИЙ, чем ему было отложено картой ООН.

НО! Израиль план ООН устраивал, и после резолюции евреи провозгласили себя независимым государством на отведенной территории (хотя разделение было глупым, так как местами не учитывало уже существующие поселения, получался омлет). Через день после этого арабы начали войну. А именно: Палестина, Сирия, Египет, Ирак, Ливан, Арабская освободительная армия, Армия священной войны, Братья-Мусульмане объединились со своими «крусейдерами», «матильдами», «спитфайрами», «вэстландами» и браво напали со всех направлений. В результате чего: обосрались. Израиль отразил атаки и захватил ряд территорий, чем спровоцировал Накбу. Накба – это на арабском «катастрофа», 750 000 палестинцев были вынуждены покинуть свои дома, переселиться либо в другие арабские страны, либо на Западный берег Иордана и в Сектор Газа. Накба – арабский эквивалент Холокоста (как они говорят, одновременно не признавая его). Только там не погибло 6 млн, а просто у людей было новоселье… Это было трагично для них, и, скорее всего, их выгоняли не без подсрачников, только за это можно сказать спасибо еще палестинскому правительству, которое решило забить на ООН и напасть на признанное государство. Палестинцы же планировали(ют) истребить евреев вовсе, и не ясно почему они слегка удивились, когда их попросили покинуть помещения. Оккупация ? Да. Или игра по навязанным правилам. Но больше разграничение. Вы захотите жить с теми, кто вас только что хотел прирезать и попытался?

Сегодня Сектор Газа довольно горячий анклав, который поневоле вырастает в раковую опухоль Ближнего Востока. По сути, экономика выстроена на милитаризме (т.е. ебанули, получили профит от шейхов, ебанули два раза и получили двойной профит и.т.д.), многих палестинцев держат заложниками, промывая им регулярно мозг о том, что с другой стороны людоеды. Я работал с мусульманами, не с израильскими арабами, а именно из сектора, в перерыве между курением травы и разговорами о коммунизме они не выявляли ко мне особой юдофобии, тем более не тащились от ХАМАСа. Хотя настрой там больше радикальный, и это понятно при их жесткой иерархии. Две профессии в Секторе имеют высокий статус: журналист и моджахед – потому что для них это почти одно и то же. В Палестине сегодня лучшая пропаганда в мире, Северной Корее и Геббельсу далеко до них, не то что Израилю. Бесперебойный рупор одной идеи, радио ритмичной песни о жирных жидах и кровавой бойне. Я уже не говорю про затертое до дыр волшебство монтажа, фиктивные свидетельства и школьный агитпроп, вся их общественная жизнь построена на ненависти и демонстрациях. Израилю, по большому счету, насрать на арабов, они там - только повод для шуток и фоновой неприязни, редкая тема для разговора, в Палестине же Израиль и евреи - это вопрос номер один, ейхуд - самое популярное слово. Я разговаривал со многими людьми, которые служили в Дувдеване, Голани или Гивати и видели такое, за что бы СМИ многое дали: там и живые щиты, и провокации, и камни в лицо, и дети с калашами. ЦАХАЛ не занимается пропагандой, хотя им бы стоило. В Палестине же Медиа – это часть войны, они давно это поняли. Здесь и Аль Джазира и арабские медиамагнаты как нельзя кстати. В интернете есть тысячи роликов, на один израильский – по десять палестинских. Причем, большинство состоят из водянистых кадров, ничего не вещающих, а просто сантиментальных: маленький мальчик грозит солдату, маленький мальчик сжигает израильский флаг, солдат взял за шкирку маленького мальчика и.т.д.. Дело в том, что половина секторской пропаганды состоит из техничных фокусов и пиздежа: здесь и история Мухаммада Адура, с которой облажался france2 и слезливый развенчанный фильм Джанин-Джанин, умудрившийся за полтора часа не дать ни одного доказательства нарушений, и показные похороны, на которых, заслышав военный вертолет, труп сбегает из гроба, и фотографии демонстраций против энергоблокады, когда в угол объектива случайно попадает уличный фонарь. Много таких фэйлов. Вторая половина агитпропа скорее всего – правда. Солдаты, находясь на вражеской территории, не ведут себя как швейцары из отеля Ritz. Только они не насилуют (брезгуют) и трупов не делают, потому что, во-первых, есть армейский суд, который реально работает, а, во-вторых, каждый палестинский труп сразу становится пятью палестинскими трупами в медиа.

Мой друг рассказывал мне историю, как снайпер из его батальона, лежа в позиции, засек через прицел скотоложество: араб развлекался у себя на заднем дворе. Снайпер был с чувством юмора, не удержался и прикончил овцу прицельным в череп, избавив ее от мучений и моментально повысив зоофила до некрофилии. Его за это хотели судить, т.к. на выстрел не было запрошено разрешение.

Здесь надо понимать, что, когда солдаты заходят в Хеврон, Рамаллу или Газу, то их встреча с мирными жителями происходит в несколько ином ключе, чем представляет себе европеец. Это не то, как Американцы заходят в деревню вьетнамских крестьян и потрошат их мешки с рисом, насилуют женщин и на всякий случай сжигают деревню, чтоб было светлее идти, пока те беспомощно плачут. Нет, на ближнем востоке другой канон: это ураган камней, пуль и криков, горящие осколки молотова, кидают из каждого второго окна, выбрасывают холодильники, ножи, самодельные петарды. Палестинцы – это особый вид мирных жителей, который никогда не берется в расчет западными СМИ.

ХАМАС действует по схеме акция -> реакция -> пропаганда. Акция – это теракт, артобстрел, похищение, нарушение водораздела и.т.д.. Как реакция следуют точечные бомбордировки, операции захвата боевиков, сухопутные зачистки. И начинается самый важный этап работы, здесь включаются камеры и показывают, как можно больше раненых и несчастных, руин, битых стекол и красных пятен на асфальте. И журналист здесь вовсе не ищет объективного взгляда: нужна эмоциональная картинка, а когда у тебя есть куча солдат с одной стороны и куча несолдат с другой, то понятно, как ее строить. К тому же, здесь ХАМАСу нет равных, они активно используют human shield . Ракеты выпускают из школ, больниц и мечетей, чтобы ответный удар пришелся к месту и получил хороший медийный оттенок. После этого кадры попадают в ТВ и слезливый европеец, ставя себя на место палестинцев (то есть подменяя их теми, кем они не являются) льет горячие либеральные слезки так, что США на очередном заседании ООН вынуждены подтирать европейские сопли.

Это и есть квинтэссенция всей политики – пропаганда. Иначе зачем нужны кассамы? Просто сотни тысяч долларов, выброшенных на ветер? Что они могут дать? В войне они абсолютно бессмысленны, железный щит сбивает 87 %, а те, что не сбивают, не долетают, или просто портят балконы. Это ментальный прессинг, провокация, чтобы к ним пришли плохие дяди с оружием, и можно было сделать много плохих картинок о них. Естественно, что когда выпускают 500, 1000, 3000 таких ракет, и каждая из них вызывает сирену в городе, то ответная акция будет.

И здесь все поставлено на поток. Западные компании не присылают своих операторов, а работают с местными, палестинскими, так как те в шесть раз дешевле израильских, и примерно в 15 раз дешевле европейских, дело не только в цене, но и в опасности: местный не будет похищен, захвачен или застрелян, разве что случайно. ХАМАС контролирует всех местных журналистов, он говорит, что надо показывать, и что показывать нельзя. Любое нарушение повлечет за собой – ясно, что не билет на Багамы. Сотрудничать с ними медиа вынуждены, а правила уже диктуются ХАМАСом сходу.

Именно поэтому облажались France 2 с упомянутой историей Мухаммада Адуры, мальчика, который якобы погиб от пули ЦАХАЛ. Корреспондентом сюжета был Шарль Андерлин, который, конечно, не был на месте съемки, вместо него это делал чернорабочий оператор из Палестины Таляль Абу Рахма. На съемке видно, как мальчик с отцом, попавши в перестрелку между ЦАХАЛ и ХАМАС, вынуждены укрываться на углу дома. Весь мир увидел кадры, где отец, сидя, склоняется якобы над телом мертвого мальчика, Абу Рахма отметил этот момент двумя пальцами перед объективом – так делают, чтобы потом легко найти, где резать для монтажа. Но при отсмотре всей пленки видно, как мертвый мальчик переворачивается и, приподнимая капюшон, смотрит на камеру. Также ЦАХАЛ проводили расследование, где доказали, что с тех позиций, под таким углом, невозможно было задеть мальчика с израильской стороны. Никто из 20 присутствовавших в том районе корреспондентов не снял тело мальчика или машину скорой помощи, которая его увозила. На France 2 подали в суд (французский) и те проиграли. А другие СМИ деликатно обошли это стороной (хотя бы потому, что тоже транслировали сюжет).

Об этом рассказывал Мартин Флетчер, корреспондент NBC, который 25 лет работал на Ближнем Востоке: «во время операции «Литой Свинец» я спрашивал наших ребят, а где же ХАМАС, с кем воюет Израиль, что-то его не видно на ваших экранах? Ответы были уклончивые, но все знали правду, если ты снимаешь хамасовца, он может в тебя выстрелить. Мы используем кадры, которые дает ХАМАС, но не используем истории, которые он предоставляет. Это большая разница».

О внутренних делах Сектора вообще не стоит упоминать. О том, как они заполучили власть, как пытали членов того же ФАТХа, и тех, кто сопротивлялся, о военных лагерях, куда отдают с пяти лет, о банковских миллионных счетах и о голодных палестинцах.

Одна из главных проблем в том, что люди в Газе нищие и отчаянные: с одной стороны, за каждый «кассам» начисляют деньги, а за теракт большие деньги, с другой - за отказ содействовать могут оскопить. Но когда говорят о блокаде, которой Израиль подверг Сектор, то рисуют в сознании картинку, как толстый семит заслоняет своим пузом холодильник от щуплых арабских детей, как запирает их в черной нищете, оставляя на растерзание солнцу и голоду.  Продукты в Газе есть, прилавки лоснятся от жира колбас и блестящих фруктов, их поставляют через те же туннели, что и оружие, но покупать их мало кто в состоянии. Дело именно в том, что у людей нет работы, не из-за задушенного экспорта, а из-за банального неумения выстроить экономику на чем-либо кроме ракет класса "земля-земля" и анаши класса "земля-небо". И здесь в воздухе носится противоречие. Если ваша экономика не дышит, если она достаточно зависима от соседнего закрытого для вас государства, то зачем бомбить его, добиваясь доступа? Не слишком большой просчет? Просто ХАМАС поверх экономики своего анклава ставит свою экономику - милитаризм. Банальное неумение построить денежные артерии, финансовую бездарность, ХАМАС выворачивает как бедствие, как медийное доказательство еврейского гнета.

Израиль во всей этой истории, конечно, не белокрылый. Ответ пришедшийся по Секотру не симметричен, люди там страдают, дети живут в страхе смерти, люди хоронят близких, дышат пылью бомб и город пополняется руинами, кровью и ненавистью. Дело в том, что вся эта ситуация в Газе, как любая геополитика - крайне цинична. На самом деле израильских политиков и лоббистов не сильно мучит палестинская кровь, как и ХАМАС не сильно мучит палестинская кровь. Цинизм - это язык геополитики. И обсуждать проблему так в дворовом ключе, кто прав, а кто виноват - тоже безнравтсвенно; это прежде всего трагедия двух народов, а не бытовая ссора. Но я намеренно выбрал этот циничный язык, потому что только на нем можно разбирать этот кровавый коктейль из терроризма и политиканства. Невинные люди в Газе взяты заложниками ядовитых идей и ХАМАСа, этих ангелов спасителей с черными масками и русскими автоматами.

Люди не могут опустить свое прошлое и поэтому вынуждены мирить с ним свое настоящее. Палестинец никогда не признает, что начав войну 1948 года, он должен был принять на себя ее последствие. Он не признает, что нищету вокрун, давно можно было разрулить, если бы не было козла отпущения - вечного фантомного врага, который заставляет покупать ракеты и ходить на демонстрации. С одной стороны палестинец нищ, с другой стороны ХАМАС оплачивает военную службу и запуск ракет. Так что идеологический климат там на полном огне. Человек рождается в атмосфере бедности и демонстраций, ему даже не придется задать вопрос: почему мы так плохо живем, ответ уже повсюду: сионистские суки. Это уже прописано в детских передачах, в сказках, мультиках, приданиях; с детства мальчики носят пояс с муляжом гранат и макеты АК. Ислам здесь очень органичен, он приводит все в монолит.

Я осознаю, что вся моя публицистика здесь – это продукт прохладной западной мысли и обусловлен расовой маркой. Я отлично понимаю, что если бы я родился в Палестине, то думал бы или хотя бы делал вид, что думаю совсем по-другому.

Некоторые политики напирают на экономическое развитие. У палестинцев ВВП на душу населения 3000 $, (у Израиля 31000), если они достигнут 10000-11000 все проблемы с ними можно будет решить, - говорит министр иностранных дел Израиля.

Мне кажется, вряд ли.

Это проблема перестала быть политической, ее уже нельзя перевести в разряд микроистории, найти подходящего лидера, решить это путем каких-нибудь реформ или модераций. Здесь вопрос крови и времени.


кн. Е. Трубецкой. Гоголь и Россия (1908г)
selbstdenken
В "Переписке с друзьями" Гоголя есть замечательные слова, которые проникают в самую глубь наших современных дум.

"Вот уже почти полтораста лет протекло с тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистилищем просвещения европейского, дал в руки нам все средства и орудия для дела. И до сих пор остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же бесприютно и неприветливо все вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор еще не у себя дома, не под родной нашей крышею, но где-то остановились бесприютно на проезжей дороге; и дышит нам от России не радушным, родным приемом братьев, но какою-то холодною, занесенною вьюгой почтовой станцией, где видится один ко всему равнодушный почтовый смотритель с черствым ответом: "Нет лошадей".

Когда читаешь эти слова, кажется, точно они написаны вчера: до того они полны современного значения. Все так же теперь мы в России словно чужие, все так же ищем и не находим родину. Все так же давит нас беспредельное пространство, не одухотворенное нашей культурной работой. По-прежнему тоскливо чувство неисполненного долга перед родной землей; бессильно движение вперед и безнадежно холоден ответ смотрителя: "Нет лошадей".

Не те или другие преходящие черты эпохи, а сверхвременная сущность нашего народного характера* выразилась в произведениях Гоголя; поэтому в них до сих пор мы можем читать печальную повесть не только о нашем прошлом, но и о настоящем России. В них все полно неумирающего значения.

Что же поведал нам Гоголь о России? Прежде всего она для него — синоним чего-то необъятного, беспредельного, "неизмеримая русская земля". Но беспредельное — не содержание, а форма национального существования. Чтобы найти Россию, надо преодолеть пространство, наполнить творческой деятельностью ее безграничный простор. В поэзии Гоголя мы находим человека в борьбе с пространством. В этом — основная ее стихия, глубоко национальный ее источник.

С этим связаны у Гоголя все его радости и печали. Беспредельное, когда оно является нам в образе пустыни, гнетет и давит, ибо оно вызывает тоску по содержанию, которое бы его наполнило. Но в этом же созерцании беспредельного есть неиссякающий источник подъема и воодушевления, потому что оно открывает безграничный простор для жизни, движения и подвигов.

Безграничная тоска и беспредельное воодушевление — вот те противоположные настроения, которые, в связи с созерцанием русской равнины, окрашивают лирику Гоголя. Гоголь признает, что это — те самые черты, которые составляют своеобразную особенность русской песни.

Особенность эта выражается в том, что русская народная песнь не знает пределов ни в тоске, ни в разгуле. "В русской песне, — говорит Гоголь, — мало привязанности к жизни и ее предметам, но много привязанности к какому-то безграничному разгулу, к стремлению унестись куда-то вместе со звуками". — "Еще доселе загадка, — читаем мы в другом месте, — этот необъяснимый разгул, который слышится в наших песнях, несется куда-то мимо жизни и самой песни, как бы сгорая желанием лучшей отчизны, по которой тоскует со дня создания человек".

С этими особенностями русской песни тесно связана другая черта народного характера, которая также отражается в жизни и в творчестве Гоголя. Я говорю о наклонности к странствованиям. В той бесконечной равнине, среди которой протекает наша жизнь, ничто не приковывает к себе человека. Благодаря самому однообразию окружающей природы он не чувствует себя прикрепленным к какому-либо определенному месту. Отсюда, в связи с бедностью жизни, необыкновенная подвижность русского человека: чем меньше удовлетворяет его окружающая действительность, тем сильнее в нем влечение к беспредельному, тем больше манит его дальняя дорога.

Отсюда у нас — народный тип странника, с которым так часто сочетается тип богоискателя. Сочетание это вполне естественно. Странствования нашего народа связываются с исканием лучшей отчизны, во-первых, потому, что они чаще всего вызываются тоской, страданием, горем народным — словом, разочарованием в отчизне здешней. Во-вторых, влечение к беспредельному, хотя оно и возбуждается созерцанием бесконечного пространства, однако не находит себе удовлетворения в мире земном, где человек ежеминутно натыкается на положенные ему тесные границы. Неудивительно поэтому, что среди русского простонародья странник считается божьим человеком, причем самое хождение по земле признается делом спасительным, богоугодным.

В жизни и деятельности Гоголя мы находим эти самые черты народного типа. Он — по существу писатель-странник и богоискатель. Почти вся его литературная деятельность протекла среди беспрерывных странствований; и эти странствования теснейшим образом связаны с самой сущностью его творчества, с основным делом его жизни, которое для него было делом, по существу, религиозным. Он странствовал, во-первых, потому, что всем существом своим испытывал тоску о России здешней, действительной, исторической, и, во-вторых, потому, что всем сердцем жаждал "Руси святой", соответствующей его религиозному идеалу.

Эти странствования были для него одновременно исканием Бога и исканием России. В "Переписке с друзьями" он объясняет, что то и другое — для него — одно и то же. Любовь к Богу без любви к человеку мертва: "Как полюбить Того, Кого никто не видал?" — "Не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши своих братьев, не возгореться вам любовью к Богу". С этим Гоголь связывает мысль о паломничестве по России; нужно "проездиться по России", чтобы ее полюбить, узнать и деятельно послужить ей. Напрасно было бы думать, что такой взгляд на религиозное значение путешествий возник у Гоголя в эпоху "Переписки с друзьями". С мыслью о его религиозном служении для него связывались все его странствования уже в конце двадцатых и в тридцатых годах. Уже в 1829 году он пишет матери, что Бог указал ему путь в землю чужую. Также в 1836 году он объясняет свое заграничное путешествие предначертанием свыше. В письмах своих он вообще упоминает о своих странствованиях рядом с "уединением", "отлучением от мира", самоуглублением, молитвами.

Чтобы написать "Мертвые души", Гоголю нужно было сесть в бричку вместе с Чичиковым; уже это одно достаточно освещает необходимую связь между творчеством Гоголя и его странствованиями по России. Но какое значение могли иметь для этого, по существу, национального писателя его заграничные путешествия?

Тут открывается перед нами самая парадоксальная и вместе чрезвычайно интересная черта деятельности Гоголя: искание России составляло цель его жизни, всю задачу его творчества. Но найти Россию он мог только за границей.

В известном лирическом месте I тома "Мертвых душ" он говорит: "Русь, Русь, вижу тебя; из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу". Чтобы увидеть Россию, Гоголь должен был отъехать от нее на расстояние: вблизи мелочные подробности будничной жизни заполняют собою все поле зрения и мешают рассмотреть целое. Они давят на душу и задерживают ее полет. Гоголь вряд ли мог бы вынести созерцание этой серой, неприглядной России, если бы темно-синее небо Италии не бодрило его надеждой на миры иные. Неудивительно, что впоследствии, в "Авторской исповеди", Гоголь жалуется, что среди России он почти не увидал России. "Разъездами по государству много не возьмешь: останутся в голове только трактиры да станции". Из расспросов также много не узнаешь, ибо тут действительная Россия заслоняется множеством разнообразных и противоречивых о ней мнений. "Словом, — говорит Гоголь, — во все пребывание мое в России, Россия у меня в голове рассеивалась и разлеталась. Я не мог никак ее собрать в одно целое; дух мой упадал, и самое желание знать ее ослабевало. Но, как только я выезжал из нее, она совокуплялась вновь, в моих мыслях целой".

Замечательно, что образ России как целого для Гоголя не отделялся от странствования, дороги. Известно, что она явилась ему в образе бешено скачущей тройки, которая "мчится, вся вдохновенная Богом". Он видел ее в общем порыве, в общем движении. Движение и есть то, что объединяет Русь в одно целое.

В этом образе обращает на себя внимание его незаконченность. Гоголь ясно видел, как и откуда скачет тройка; но он не отдавал себе отчета, куда она несется. С этим связано то роковое противоречие лирических мест первого тома ''Мертвых душ", в котором выражается вся безысходная драма последующего периода литературной деятельности Гоголя. С одной стороны, художник чувствует, что "все в России обратило на него полные ожидания очи". Родина жаждет узнать от него разгадку смысла своего существования: она ждет от него откровения нового жизненного пути. Но вместо ответа у него у самого вопрос шевелится на устах: "Русь, куда же несешься ты! Дай ответ! Не дает ответа!"

Ясно, что основная задача остается здесь неразрешенною. Сказать, что национальное существование есть быстрое движение, странствование, скачка, — значит ничего не сказать, ибо сущность движения народа, значение этой вековой борьбы его с пространством определяется ее целью. Вместо ответа на вопрос о цели Гоголь дает только изображение самого стремления к ней.

Мы хорошо знаем отношение этого движения к прошедшему русской жизни, от которого удаляется наша тройка. Позади остаются пустынные пространства и ничтожные люди — Маниловы, Плюшкины, Собакевичи, Коробочки. Изо всего этого нам ничего не жаль; и мы с радостью повторяем за Гоголем: "Черт побери все". Но настроение наше в корне меняется, когда мы задумываемся о том, что ждет нас впереди. Точно ли эта скачка в неизвестное должна освободить нас от гнетущих впечатлений? Не суждено ли нам впоследствии бесконечное число раз встречать в дороге все те же безобразия и натыкаться на тех же знакомых нам чудовищ?

Неудивительно, что этот вопрос оказался роковым для Гоголя: чтобы творить, ему надо было ясно видеть путь свой перед собой и знать, куда ведет он своего читателя. В молодости он, по собственному признанию, творил беззаботно и безотчетно: когда его давила грусть, он освобождался от нее смехом. Но с годами это соловьиное пение стало для него невозможным: под влиянием Пушкина он взглянул на дело серьезнее и относительно каждого своего произведения стал ставить вопросы: "зачем" и "для чего"; он понял, что раньше он смеялся даром. Ему стало ясно, что не себя самого надо освобождать смехом от печали: надо делать им живое общественное дело — освобождать Россию от чудовищ, изгонять из нее бесов. Ибо смех — могущественное орудие борьбы: "насмешки боится даже тот, кто больше ничего на свете не боится".

В "Ревизоре" наш автор задался задачей "собрать в одну кучу" все дурное, что только есть в России, — все неправды, которые там творятся, чтобы одним разом посмеяться надо всем. Но на том пути, который избрал Гоголь, нельзя было ограничиться одной этой отрицательной задачей "очистки мусора". Надо было разрешить задачу положительную — найти путь правды. Вот почему после "Ревизора" он почувствовал потребность в сочинении более полном, где было бы уже не одно то, над чем следует смеяться. Вся Россия должна была предстать здесь во всей полноте своих определений — тех высших ее свойств, которые должно ценить, и тех низших, которые заслуживают осуждения.

Так ставилась задача "Мертвых душ"; но первоначально Гоголь приступил к работе без обстоятельно продуманного плана. "Я думал просто, — говорит он, — что смешной проект, исполнением которого занят Чичиков, наведет меня сам на разнообразные лица и характеры; что родившаяся во мне самом охота смеяться создаст сама собою множество смешных явлений, которые я намерен был перемешать с трогательными". Иначе говоря, Гоголь поступил, как те странники из народа, которые, пускаясь в дорогу, слепо верят, что она сама приведет их в обитель, где правда живет. Но осквернены все земные обители. И без конца будет продолжаться странствование от монастыря к монастырю, пока странник не поймет, что искомой им обители на земле нет вовсе, что она еще только должна быть выстроена.

Это самое и случилось с Гоголем. Вместо "святых мест", коих он искал, бричка Чичикова заезжала в одни только "опозоренные святыни и места". Вместо "живых душ" попадались по дороге только "мертвые". Обманула его дальняя дорога, и тревога наполнила душу художника: он стал себя спрашивать: "Зачем? к чему это? Что должен сказать такой-то характер? Что должно выразить такое-то явление?"

Прав или не прав был Гоголь в такой постановке задачи? Мог ли он продолжать творить без ясно сознанной цели и без плана? Так творил впоследствии Чехов, который воспроизвел также без определенного плана великое множество хмурых, бессодержательных и ничтожных человеческих типов. Но тут-то и сказывается различие между талантом и гением. В отличие от Чехова, Гоголю было недостаточно копировать жизнь: ему нужно было вскрывать ее смысл и двигать ее вперед. Он требовал, чтобы в каждом его создании жизнь сделала новый шаг, и потому не повторялся. Чехов довольствовался изображением эфемерных созданий, которые рождаются, прозябают и исчезают, как мыльные пузыри, не оставляя заметного следа на земле. Напротив, Гоголь, как он сам говорит о себе, — хотел творить существенное; своим искусством он желал принести осязательную пользу себе и другим: оно связывалось у него "с делом души", с "прочным делом жизни". Поэтому он не считал себя вправе возвращать жизни людей такими, какими он их взял. И в этом его взгляд на искусство — неизмеримо глубже чеховского.

Что же помешало Гоголю в исполнении задачи, столь ясно поставленной и столь глубоко сознанной? Почему не удалось ему сознательное искусство? Иные критики объясняют это падение таланта Гоголя "религиозностью" его последнего периода. Однако новейшие исследования неопровержимо доказали, что эта религиозность была изначальным свойством его душевного склада: религиозное искание было вообще основным мотивом его творчества; и из биографии его не видно, чтобы его религиозные воззрения менялись. Странности последних произведений нашего писателя нисколько не коренятся в его религиозности; напротив, они связываются с некоторыми причудливыми отступлениями от нее. "Христианство" добродетельного помещика Констанжогло не мешает ему погружаться в материальную жизнь с головы до пяток. Это — "туз-хозяин", который от своего христианства богатеет, как Крез, и обогащает своих мужиков. Не менее странная фигура — откупщик Муразов, который наживает миллионы на народном пьянстве и проповедывает Чичикову покаяние.

Но всего поразительнее здесь односторонность взгляда на религиозный идеал; в "Переписке" он понимается исключительно как норма для индивидуальной, личной жизни; к жизни общественной Гоголь не предъявляет никаких требований. Он мирится с существующим строем до крепостного права включительно и ждет спасения общества от личных добродетелей помещиков, чиновников, и в особенности генерал-губернаторов.

Словом, Гоголь не знает христианства как живого общественного дела. И в этом нельзя не видеть победы старой Руси над художником. Для изображения правды в общественных отношениях тогдашняя государственная и общественная жизнь России просто-напросто не давала ему образов. Он мог наблюдать сколько угодно частных добродетелей; но он не мог изображать ни общественного дела, ни общественных деятелей, потому что ничего подобного в России в то время не было.

Отсюда — бьющее в глаза противоречие деятельности Гоголя последнего периода; с одной стороны, он раскрыл в своих произведениях ужасающее общественное зло; с другой стороны, от этого зла у него спасают не общественные силы, а изолированные лица. В этом, а вовсе не в религиозности Гоголя заключается фальшь всех его добродетельных чиновничьих и помещичьих типов; неудивительно, что среди крепостного права их бледная, бескровная праведность оторвана от жизни. Гоголь очутился перед заметенной снегом станцией и услышал известный нам окрик смотрителя вовсе не потому, что он руководствовался своим религиозным идеалом, а, наоборот, потому, что он отступил от него — попытался совместить его с чудовищными, антихристианскими порядками дореформенной России.

Необходимым условием воплощения правды в общественных отношениях является всеобщее раскрепощение, осуществление частной и общественной свободы; крупная ошибка Гоголя заключалась в том, что он этого не понимал.

Но еще ошибочнее распространенное в наше время мнение, которое, наоборот, ждет спасения общества исключительно от внешних преобразований. Именно это заблуждение составляет главное препятствие к разрешению поставленного нами вопроса — почему Россия до сих пор не вышла из того тупика, на который наткнулся Гоголь.

Со дня смерти Гоголя прошло более полустолетия; с тех пор мы избавились от крепостного права и получили зачатки конституционных учреждений. Три года тому назад, казалось, от России зависело стать совсем свободной и осуществить всякую, даже самую дерзновенную мечту. Немало было в то время порывов высокого идеализма. Лучшая часть русского общества жаждала правды. И вдруг все рухнуло.

Опять мы видим Россию во власти темных сил. Сенаторские ревизии последнего времени обнажили ужасы не меньше тех, что были в сороковых годах. "Мертвые души" все еще не пережиты нами: в новых формах нашей жизни таится старая гоголевская сущность.

Чем же обусловливается столь печальный исход нашей борьбы за достойные человека условия существования? Объяснения мы найдем опять-таки у Гоголя, который, помимо способности наблюдать настоящее, обладал несомненным даром провидеть будущее. Среди полного затишья сороковых годов он видел бешеную скачку русской тройки. Ничего подобного в то время не происходило, и, конечно, тогда Россия никого не обгоняла. Тут Гоголь, очевидно, не наблюдал, а предвидел, ибо чуял народный характер. Живая душа писателя почувствовала в себе крылья, которые уносили ее от "мертвых душ"; он верил, что эти крылья рано или поздно вырастут у России.

В 1905 году пророчество как будто бы сбылось. Тогда действительно тройка закусила удила, подхватила экипаж, сбивала с ног прохожих и наводила ужас на соседей своим молниеносным движением. До сих пор с подлинным верно; и только окончание внесло в гоголевский текст кое-какие дополнения.

Верные национальному инстинкту, кони мчались без возницы, не зная ни дисциплины, ни удержа. Не чувствуя вожжей, освободившись от всякого управления, они подчинялись только стихийному стремлению к безграничному простору и к дикой воле. Но недолговечен был порыв и скоро сменился общим утомлением. Беспорядочная скачка кого потоптала, кого устрашила. Тут, к великой радости испуганных обывателей, тройку поймала твердая, но грубая рука. С тех пор она покорно возит казенную корреспонденцию. А обывателям скорая езда воспрещена надолго.

Отчего это случилось? Во-первых, от той экстенсивности национального характера, которая воспиталась в борьбе с пространством, от нашей ненависти ко всему, что носит на себе печаль какого-либо предела, от нашей неспособности в чем-либо себя обуздать и ограничить. Мы захотели одним взмахом перелететь безграничное пространство; когда это не удалось, у нас разом опустились руки. Русскому нужно или все, или ничего: все остальное, ограниченное его не интересует.

Другая причина неудачи в том, что движению недоставало то самое, что могло сделать его прочным и долговечным. В нем было недостаточно той веры в Россию, которая вдохновляет на подвиги; зато в нем было много той ненависти, которая ослепляет и затмевает его смысл. Казалось бы, все участники освободительной борьбы могли бы объединиться в общем служении России, в общем стремлении освободить ее. Но для многих из нас Россия олицетворяла собой то самое иго, от которого надлежало освободиться. Рабский образ современной России для многих заслонял внутреннюю духовную Россию, то лучшее народное "я", которое достойно любви и веры. Но без веры невозможно горы передвигать: когда ее нет, во имя чего бороться, ради чего приносить жертвы? Вот почему так скоро иссякло наше воодушевление; вот почему мы так поспешно и постыдно пошли на полную капитуляцию.

Но обратимся к Гоголю. Другое его пророчество еще ближе к делу. Вдохновенным рассказом "Мертвых душ" про сапожника Максима Телятникова он прямо предсказал, как русский человек воспользуется своей свободой, когда он ее добудет.

"Знаю, знаю тебя, голубчик; если хочешь, всю историю твою расскажу. Учился ты у немца, который кормил вас всех вместе, бил ремнем по спине за неаккуратность и не выпускал на улицу повесничать, и был ты чудо, а не сапожник; и не нахвалился тобою немец, говоря с женой или с камрадом. А как кончилось твое учение, — "А вот теперь я заведусь своим домком, — сказал ты — да не так, как немец, что из копейки тянется, а вдруг разбогатею". И вот, давши барину порядочный оброк, завел ты лавчонку, набрав заказов кучу, и пошел работать. Достал где-то втридешева гнилушки кожи и выиграл точно вдвое на всяком сапоге; да через недели две перелопались твои сапоги, и выбранили тебя подлейшим образом. И вот лавчонка твоя запустела, и ты пошел попивать да валяться, приговаривая: "Нет, плохо на свете! Нет, житья русскому человеку: все немцы мешают!"

Вот в двух словах наша печальная история. Три с лишком года тому назад: дорогой ценой добыли мы себе волю: оброк платили не деньгами, а людьми. Пришло нам время обзавестись "своим домком" — и мы тотчас отвергли всякую иноземную школу; в те дни на собраниях, на митингах громче всех раздавался голос Максима Телятникова: "Мы не так, как немцы, мы вдруг разбогатеем". Но тут, как и везде, Телятников оказался двойственным типом — сочетанием радикала и плута. Как радикал, он ненавидит постепеновщину, все то, что напоминает правило "потихоньку да полегоньку", и отзывается немцем. Но вершина человеческого благополучия не достигается разом; кто хочет обойти необходимые ступени общечеловеческого прогресса, тот волей-неволей вынужден сплутовать. Телятников и тут попытался основать благополучие на грабеже и, понятное дело, перестал внушать веру; который раз разочаровалась в нем русская публика, и лавочка его запустела. Но поздно: он всех успел скомпрометировать и всех вовлек в свое разорение. Теперь, вместо золотых гор, которые он сулил, нам недостает даже самого скромного благосостояния. Что же делает Россия? Пьет, как никогда, и жалуется, что житья нет русскому человеку от немцев. А от немцев и, в самом деле приходится плохо! Сначала грозили, потом стали приказывать, и если так будет продолжаться, то скоро будут бить, пока не выучат.

Что же это значит? Являются ли немцы по отношению к нам высшей расой, превосходят ли они нас дарованиями, умственными способностями? Нет, но они ценят относительное, осуществимое и в достижении ограниченных результатов проявляют огромное упорство. Они бьют нас тем самым качеством, которым били нас японцы, которым превосходят нас едва ли не все наши соседи, — житейским умением. Народ, родивший Пушкина, Гоголя, Достоевского и Толстого, несомненно, обладает высшими дарами гения; нас губило доселе скорее отсутствие меньших дарований.

Здесь мы приближаемся к ответу на вопрос, поставленный в начале этой беседы: почему, несмотря на огромные естественные богатства и на многовековые усилия, русский народ не сумел обеспечить себе не только благоустройства, но даже сколько-нибудь сносного существования? Тут недостатки тесно связаны с положительными качествами. Они составляют как бы оборотную сторону медали. Говоря о нашей житейской беспомощности, как не вспомнить замечание Гоголя о том, что русская песнь идет мимо жизни и не обнаруживает к ней привязанности!.. Все, что было в России творчества, всегда устремлялось к безусловному, безотносительному, горнему. Не потому ли немецкое терпение, немецкие заботы об относительном благополучии нам кажутся подчас столь жалкими, буржуазными филистерскими! В отношении русского человека, и в особенности русского радикала, к немцу есть много бессознательного, незаметного для нас самих высокомерия; это — та самая черта, которая была увековечена Щедриным в бессмертной беседе мальчика без штанов с мальчиком в штанах. Бесприютный и бездомный скиталец в собственной земле, русский человек втайне презирает немца именно за то, что тот обзавелся "собственным домком" — комфортом, приличием и... штанами! Для национального самомнения даже заметенная снегом станция служит свидетельством о национальном превосходстве и даровитости.

Нужно ли доказывать, насколько такое отношение к себе и другим несправедливо в своей односторонности! Тот глубокий идеализм, который не мирится с духовным мещанством в каком то ни было виде, составляет ценное преимущество нашего народного характера. Но этот идеализм утрачивает свою жизненную силу, когда он впадает в крайность отрицания относительного: этим он лишает себя возможности проникать в нашу земную жизнь, где безусловное Добро еще не совершилось, а только совершается. Кто хочет цели, тот должен хотеть и средства; поэтому с точки зрения идеала безусловного совершенства следует приветствовать всякое приближение к добру, всякое относительное усовершенствование. Иначе самый идеализм превращается в карикатуру, становится маской для лени, удобным предлогом, чтобы ничего не делать! Если добыть себе полную свободу — не в нашей власти, то следует ли отсюда, что мы должны мириться с рабством? Если мы не в состоянии одним скачком достигнуть царства правды, то может ли это послужить оправданием той безграничной неправды, которая царит в русской земле? Если мы не в состоянии превратить Россию в Царствие Небесное, то неужели на этом основании мы должны прекратить борьбу против надвигающегося ада?

Надо раз навсегда покончить с правилом: "или все, или ничего", иначе из нас ничего и не выйдет. Можно так или иначе объяснять нашу житейскую неумелость, беспомощность; но мириться с ней — преступно; ибо это равносильно отказу от того живого дела, которого прежде всего требует от нас правда. Идеалу изменяет не тот, кто совершает к нему трудный, долгий путь восхождения, а именно тот, кто отвергает ведущие к нему ступени и, гнушаясь труда, складывает руки.

Рано или поздно в нашем общественном сознании утвердится та истина, которая в последние дни жизни Гоголя была его заветной мыслью: что путь к идеалу есть лестница. Как бы долог и труден ни был этот путь, он должен быть пройден до конца. Но, чтобы найти в себе потребные для этого силы, нам нужно всем сердцем верить в ту цель, к которой мы идем. Надо никогда не ослабевать в искании России и сквозь бедность окружающей жизни уметь различать ее идеальный, духовный облик. Когда-нибудь она победит и наполнит содержанием то беспредельное пространство, с которым она ныне борется: оно перестанет быть пустым и бесприютным. В том порукой нам — наше великое искусство, которое заселяет пустыню образами, тот гениальный творческий дар, который явился в произведениях наших художников. Любовь к России родила эти чудные образы и звуки, и творческая сила этой любви доказывает, что жива Россия. По слову Достоевского, красота спасет мир. Будем же верить в тот дивный, прекрасный, новый мир, в котором само пространство станет песнью. В нем родина — навеки наша.

Тот странник-богоискатель, который всегда жил в лучших произведениях русской литературы, когда-нибудь достигнет цели своих странствований и найдет ту Россию, которую все мы ищем. И как бы ни были необходимы внешние преобразования, ими одними это не будет достигнуто: по вещему слову Гоголя, для этого нужно внутреннее дело души, прочное дело жизни.

---

* - здесь и далее — болд мой (sd)

?

Log in